::: назад :::

ПЯТЬ СЕЛЕДОК НА СЧАСТЬЕ

Михаил ТАНИЧ: "Лучше бы я закончил институт и строил дома"

Когда человек становится широко известен и каждый придорожный забулдыга в любое время суток готов назвать его по имени-отчеству, вся его жизнь автоматически делится на "до" и "после".

После - всенародная слава, поцелуи генсеков, цветы от пионеров, шикарные концертные залы, зарубежные гастроли. А что было до всего этого великолепия?

У Михаила Исаевича Танича - арест отца, офицерское училище, война сквозь перекрестье прицела 76-миллиметровой пушки, смерть товарищей, футбол с нацистами, нежная и удивительная санинструктор Танечка, послевоенный арест, шесть лет лагерей и в итоге освобождение с "волчьим билетом" в руках.

Как после этого можно стать звездой, для меня остается неразрешимой загадкой. Даже в рассказах о смерти Михаил Исаевич умудряется находить что-то доброе. Оказывается, можно чуть ли не всю войну сражаться лоб в лоб с врагом, каждый божий день смотреть в лицо нацистским танкам, отбарабанить от звонка до звонка срок в лагерях и не стать жестким и очерствевшим человеком. На вопрос, откуда у него такой неимоверный запас оптимизма, Танич смотрит в небо и предлагает спросить об этом там.

Провоевав на Первом Белорусском и на Первом Прибалтийском фронтах, штурмовав Берлин и встретившись на Эльбе с американцами, он закончил свой фронтовой путь в заштатном немецком городке Цербсте.

- Берлин, значит, брали?

- Нет, в самом городе я не был, но зато в числе первых оказался на берлинской кольцевой автодороге. Оттуда, как сумасшедший, стрелял по немецкой столице. Задрал ствол и давай палить по центру города. Мы объехали вокруг гитлеровского логова и пошли дальше на запад. В те дни мы катились по Германии, как по улице Горького.

- Говорят, что музы на войне безмолвствуют. Как на фронте обстояло дело со стихами?

- Я сочинял всегда. Выпускное сочинение "Расставание со школой" я написал в стихах. Рассказал о том, как не люблю учиться, как школа мне мешала играть в футбол, как я ненавидел математику, как с самого первого класса во мне поселилась лень.

Заканчивалось мое творение такими строчками: "Пройдет еще с десяток лет, как этот детский май, в моей душе умрет поэт, но будет жить лентяй".

- То есть на войну попали совсем мальчишкой?

- Когда я узнал, что на нас напали немцы, я подумал дурак:

"Вот сейчас мы им дадим!" Все вышло совсем не так. Сразу после школы я поступил в офицерское училище, но закончил его лишь старшим сержантом.

- За что такая немилость?

- Думаю, что дело в отце. Его арестовали в 1938 году. Чтобы иметь официальный повод, выпускная комиссия придралась к банальной самоволке, и погоны лейтенанта были для меня потеряны.

Хотя, получив офицерское образование, я мог бы сидеть где-нибудь в штабе.

Однажды, правда, довелось командовать взводом. Это случилось уже на фронте, когда убили нашего лейтенанта. Так получилось, что мы катили нашу пушку в гору по лесной дороге и нарвались прямо на немца в блиндаже. Тот не растерялся, достал пулемет и выдал очередь. Причем ближе всего к нему находился именно я. Убить должно было меня, а погиб лейтенант.

- Поэту трудно убивать?

- Я подбивал только танки. А убивать мне пришлось лишь один раз. Просто из озорства. Шли немцы, человек шесть, - несли фаустпатроны. Я выстрелил очередью в упор. В одного даже попал.

А смерть, конечно, видел, и не раз. Помню, однажды брали штурмом высотку в Прибалтике. Когда мы туда вскарабкались, то увидели палящего во все стороны немца без головы. Стоит, держится за пулемет, а головы нет. Видимо, только недавно снесло.

- Наверное, романтиком были, каких в Красной Армии не мало?

- Голодные были. Всегда и везде хотелось есть. Я написал тогда:

И снова начиналась перестрелка,
и смерть у нас была со всех сторон,
и мир я видел полным, как тарелка,
как полная тарелка макарон.

Вообще, на фронте ты оторван от внешнего мира. Одно слово - передний край. Помню, к нам приходили власовцы, и мы играли с ними в "очко". Такая вот путаница была.

- Вы их так и не узнали?

- Конечно, нет. Они были в нашей форме, говорили по-русски. Разведчики, наверное.

- А каково это было в 19 лет каждый день рисковать своей жизнью?

- Для молодых война - дело не страшное. Не по себе стало лишь после госпиталя. Контузия была жуткая. Взрыв прогремел в одном метре над моей головой. Плюс ко всему на крыше нашей землянки стояли пулемет и целый ящик ручных гранат. Точно не знаю, но, мне кажется, их было штук сорок. Так что фейерверк вышел не слабый.

Как меня оттуда вывозили, совершенно не помню.

Потом мне рассказывали, что ремень и шапку, которые я использовал вместо подушки, разнесло вдребезги. Я оглох и ослеп. До сих пор не очень хорошо слышу, да и со зрением есть проблемы.

Так вот, после того как я сбежал из госпиталя и подходил к переднему краю, когда я уже слышал разрывы снарядов, вдруг стало страшно: "Куда иду?" А поначалу нет, сплошная игра. Я был наивный, глупый, отважный. Вообще, на войне нет мысли, что ты не вернешься домой. Она не проклевывается.

- Война сделала из вас не мальчика, но мужа?

- Наверное, нет. Какой был наивный, такой и остался. До сих пор верю людям, хотя они меня тысячу раз предавали и подводили.

Галич как-то сочинил замечательную фразу:

"Никого еще опыт не спасал от беды". И хотя законченным оптимистом себя считать тоже не могу, но все же думаю, что никогда не следует раскисать, распускаться и лить слезы.

...Весна 1945 года. Германия. Утро. Птицы поют. Тишина. Наша пушка стояла на опушке леса, аккурат перед немецкими позициями. Я просыпаюсь, иду умываться и прошу одного парня-белоруса полить на меня водичкой. Он берет кувшин, и вдруг метрах в четырех от нас разрывается мина. Я отлетаю назад в какой-то ров и спустя пару минут выглядываю наружу. А пацан тот лежит мертвый. Осколок угодил прямо в висок. Мы с моим товарищем - командиром соседнего орудия - отнесли его и похоронили. Это было в десять часов утра.

Спустя пять часов мне сказали, что и его убили. Вот такой был день...

- Танки во сне видите?

- Первые годы снились.

- А на места боев не тянет?

- Временами. Вообще в Германию ездил много, но в тот город, где закончил войну, приехал лишь раз. Это место знаменито еще и тем, что в июне 1945 года мы с ребятами устроили там футбольный матч с немцами. Пацанами были. У нас ни бутс, ни формы - ничего нет. А они - профессиональная команда, которая играла за рейх всю войну. Она, по-моему, и сейчас существует. Мы, конечно, продули им первый матч, зато второй сыграли вничью 2:2. Причем оба гола забил я.

- Когда вы встретились с американцами на Эльбе, они, наверное, казались людьми из другого мира?

- Да нет, нормальные парни. Единственное, было видно, что они побогаче. Всем находящимся на территории Германии иностранным солдатам выдавали специальные оккупационные деньги. Но у нас - у русских - это были просто бумажки, а американцам их обменивали на доллары. Иногда янки продавали нам часы: американские - по 6 тысяч, швейцарские - по 3 тысячи. Свои американцы ценили выше швейцарских. Такой вот патриотизм.

- О военных романах ходит масса историй. Думается, без фронтовой подруги дело не обошлось.

- Неохота даже как-то рассказывать. Было одно увлечение. Мне очень нравилась санинструктор Таня, лейтенант медицинской службы.

В госпитале она за мной ухаживала, спала даже рядом. Я тогда лежал с температурой под сорок - не до женщин было. Потом узнал, что она, оказывается, жила с командиром полка.

Когда же пошел рейх, то чего уж там говорить... Немки были голодные на этот счет. Как и у нас в тылу - мужчины все ушли.

Потом много выросло русских детей в Германии.

- Мой дедушка рассказывал, что, когда он попал в Германию, тамошняя жизнь его ошеломила.

- Действительно, впечатляло, что нищая, бедная, разгромленная Германия имеет такой уровень жизни. Да, там были карточки. Но их выдавали так, что всем хватало. Все удивляло - и диковинные для нас приемники, и множество часов в каждой квартире.

Однажды в одном заброшенном немецком доме я нашел кучу советских пластинок - Шульженко, Утесов, Бернес. Там же обнаружились отличное клубничное варенье и коробка с драгоценностями. Я решил сначала отвезти на велосипеде пластинки и варенье, а потом вернуться за золотом. Но, когда я снова приехал в этот дом, ничего уже не осталось. Мне достался лишь позолоченный кортик, который я потом долго таскал на цепочке.

- Наверное, замечательные трофеи домой привезли?

- Лишь пару футбольных бутц, гетры, щитки и пять килограммов сахара, который выдавали демобилизованным солдатам. Я всегда запрещал своим солдатам мародерствовать. Считал, что мы сюда не грабить пришли. Лишь 8 и 9 мая я разрешил им подобрать все, что оставалось в бесхозной Германии. Много ведь немцев бежало от нас.

Их пропаганда говорила, что русские всех изнасилуют и убьют.

Иногда мы это очень хорошо подтверждали.

- А каким ветром вас после войны занесло в строительный институт? Неужели хотели стать архитектором?

- Одним из самых ярких моих впечатлений от Германии были автобаны. Я впервые в жизни увидел дороги, по которым можно развивать любую скорость. Может быть, поэтому и пошел в строительный. Много рассказывал своим сокурсникам о войне, о Германии, о тех же автобанах. Оказалось, что рассказывать об этом было нельзя.

- За это вас и посадили?

- Конечно. Среди студентов попался стукач. В итоге - шесть лет по 58-й статье. Как выяснилось позднее, стукачом оказался парень, который работал в органах и должен был доносить по долгу службы.

Он писал "телеги" целый год.

Тяжелое было время. Но была молодость. И жизнь была прекрасна.

А страна жила в страхе, во лжи - газеты врали, радио обманывало. Мы прекрасно знали, что нельзя говорить друг другу того, что думаешь.

- До ареста вы были убежденным комсомольцем?

- У меня отца забрали в 1938-м, поэтому я не мог быть убежденным. Они ни за что шлепнули папу, и меня также могли шлепнуть ни за что. Как им было нужно, так они и делали.

Уже много позже мы с Гришей Гориным гуляли в Переделкине возле дачи Пастернака. Тогда американцы пугали, что они запустят спутник и будут оттуда транслировать на Союз антикоммунистические передачи. И вот тогда Гриша сказал: "Какая политика! Американцам нужно показать, как чувак будет целый день жрать кусок бифштекса. Слюнки потекут у всей страны, и никакой политики".

- Освободились по амнистии?

- Я вышел на свободу сразу перед самой смертью Сталина.

Когда он умер, я, как и весь советский народ, тоже плакал, хотя и ненавидел его всю жизнь. Эти слезы были неискренни. Все плакали, потому что растерялись - был бог и не стало бога. А я не любил его никогда.

- Как вам удалось не опуститься и остаться человеком в этом тюремном аду?

- Вы видите по мне, что это возможно. Я никогда не подличал, не стучал ни на кого, меня никогда никто не вербовал. Многие люди, даже Солженицын, рассказывали, что их вербовали, а меня вот нет.

Кроме того, наш лагерь был другой - хозяйственный. Я сидел по десятому пункту 58-й статьи, по которому разрешалось находиться в обычном лагере. Воры, которых я знал, не были беспредельщиками. Они подчинялись воровскому закону. Сами боролись и с бандитизмом, и с хулиганством. Сами следили за порядком на зоне.

- Совсем рядом с вашим лагерем, под Соликамском, отбывал первую ссылку Мандельштам. Так и напрашиваются соответствующие параллели.

- Я узнал об этом гораздо позже. А в те годы, когда я сидел на зоне, я почти ничего не писал. Я работал. Прошел очень большой трудовой путь: научился копать землю, пилить лес, работать грузчиком, вести бухгалтерию. Одно время даже был художником. Так прошло шесть лет молодости - практически полжизни.

- Трудно было после всего пережитого не возненавидеть этот строй.

- А я его и не любил никогда. Я всегда знал, что это - несправедливая система. Не дай бог, чтобы все это вернулось.

- Каким же образом вы превратились из бывшего зэка в мэтра отечественной поэзии?

- Поначалу меня никуда не хотели брать. Около двух лет я не мог устроиться на работу. Сначала встречают тебя с распростертыми объятиями, а когда им показываешь свой "волчий билет", то место сразу оказывается занятым. Неприятностей я пережил массу.

А история написания моей первой песни, "Текстильный городок", связана с "Московским комсомольцем". Дело было во времена Хрущева, когда собирались организовать массовую демобилизацию армии, а потом вдруг резко передумали. Принес я в "Комсомолец" стихотворение, которое заканчивалось такими словами:

"Водят девки хоровод, речка лунная течет.
Вы, товарищ Малиновский, их возьмите на учет".

Стихи брать побоялись. Но тут вовремя подвернулся Ян Френкель. Он обратил внимание на мои вирши и решил написать на них музыку. А я ни сном ни духом не знал, что вот так сразу стану поэтом-песенником. Правда, стихи мне пришлось изрядно переделать, но песня вышла счастливой.

- Есть одна старая мудрая истина: чем больше судьба у тебя отбирает, тем больше дает. Достаточно ли вам выпало счастья в этой жизни?

- Скорее всего да. Думаете, с войны живым вернуться - это не счастье? Это ведь надо, пережить 11 месяцев на переднем крае!

Счастливейший миг, когда я вернулся домой в эшелонах, обвешанных велосипедами и мотоциклами. Тогда мы думали, что теперь-то все будет совсем по-другому. Но, когда спустя два года за мной пришли, я почувствовал, что время не изменилось.

А освобождение из лагеря? Опять счастье. Выдают пять селедок на дорогу, бумажечку об отсидке - и вперед. А первая любовь, первая книжка, первая песня? Я - счастливый человек. Я должен был погибнуть на войне или в лагере.

Каждый свой день я начинаю со слов: "Слава тебе, Господи!"

- Большинство людей говорит, что если бы у них был шанс начать жизнь сначала, то они бы прожили ее так же.

- Не знаю. Я с удовольствием бы опустил в своей биографии и войну, и тюрьму. Неправду говорят люди, что повторили бы все заново. Мне это абсолютно не нужно. Лучше бы я спокойно закончил институт и строил бы дома. Но, с другой стороны, тогда не было бы моих песен, а мне уже трудно пердставить наше время без них.

Дмитрий ГУСЕВ

::: назад :::