::: назад :::

"Еврейские мемуары".
Михаил Танич и Лев Новоженов

Наши сегодняшние герои имеют самое непосредственное отношение к слову (тексты одного из них много лет распевала вся страна, фразы другого то и дело сыплются из телевизора). Неудивительно поэтому, что и Михаил Танич, и Лев Новоженов обратились к эпистолярному жанру и накропали (каждый в своем стиле) то, что условно можно назвать мемуарами. Их воспоминания появились почти одновременно и освещают схожие проблемы – Вы убедитесь в этом, если просмотрите нашу подборку. Если же вдруг Вас волнуют другие их мысли, отсылаем Вас к опусам «Играла музыка в саду» (М.: Вагриус) и «Ну и времечко!» (М.: Гамма Пресс 2000).

Танич: «У меня не было и нет простого и ясного ответа на вопрос: почему так давно и так повсеместно ненавидят или, чтобы помягче, недолюбливают евреев? Мы, да, не лучше, но ведь и не хуже других! Я не мог ответить на этот вопрос своим русским дочерям, тоже, хотя и косвенно, несущим этот крест, но еще раньше я не мог ответить себе! Я слышал, что великая Ахматова не терпела антисемитов. И затыкались на полуслове желавшие рассказать при ней еврейский анекдот. (Как можно! При Ахматовой?!) Кстати, при мне – можно».
«И я убежден: в нашей стране (не в Израиле!) ни к чему с нездешней фамилией быть чуточку впереди титульного народа, ну просто с позиции этики негоже. Лучше быть меньше, чем больше.
Вы скажете, договорился! Значит, Миша Танхилевич пусть сидит себе в стоматологической поликлинике, или, как при царе, в антикварной лавке, и не мешает Михаилу Таничу, русскому поэту, глаголом жечь сердца людей.
Нет, нет и нет! Но когда артист, из наших, как бы запудрить вам мозги, чтобы вы его не узнали, стоит на сцене чуть ли не полчаса в сборном праздничном концерте со скучным текстом (первая реприза – на пятой минуте!) и ползала зевает, а я так просто сгораю со стыда дома у телевизора, что ему сказать?
Есть и еще один такой, не прогонишь, но пусть за него краснеют односельчане.
А он, наш, держит паузу, уверенный, что он любимец зала, да что там зала – этой страны. Он ошибается! Да, Россия – его родина (тут ни он, ни Россия не виноваты!), но он – не главный сын этой родины. Пусть такой же, но лучше не выпячивайся! Когда и я забываю об этом, бейте и меня той же хворостиной».

Новоженов: «Для меня родина – русский язык, русским я считаю того, кто говорит, думает и шутит на русском языке. Ностальгию начинаю испытывать уже в Рязани.
Я еврей с чисто славянскими привычками: ем не вовремя, не занимаюсь своим здоровьем, много курю. Но чтобы остаться евреем, я не уехал в Израиль. Потому что там ты сразу становишься большинством. А еврей не может быть большинством. Ощущение исключительности, что ты не такой, как все, там сразу исчезает».

Еврейские обиды.

Танич: «Надумали было дать мне к юбилею звание народного артиста России. Дважды подавали ходатайства. Но в Управлении наград и званий дама сказала: «Поэту? Не положено!» И не дали, и не дадут! Певцу – за те же песни – можно, автору музыки – пожалуйста! А поэту не можно».
«И пусть твои стихи звучат в каждом доме с утра, начиная с физзарядки, пусть девочки переписывают их друг у друга нарасхват, а солдаты маршируют с ними по мостовой – ты не возомни о себе лишнего: для деятелей высокой Музыки и Поэзии, так уж повелось, ты прохиндей из какой-то параллельной культуры, что-то среднее между баянистом-затейником и сочинителем кроссвордов для «Огонька». И ничего тут не поделаешь, обижайся – не обижайся, испытано в жизни и проглочено».
«Вот они там, в своем кругу, в Союзе писателей, и придумали нам кликуху «поэт-песенник», что, видимо, должно означать – поэт ненастоящий, уцененный, секонд-хэнд».

Новоженов: «Беда многие журналистов: они думают, что шутка – это какие-то консервы, которые хранятся сколько угодно, их можно достать в любой момент и воспользоваться. Ко мне приходит корреспондент и в конце интервью просит:
– Ну пошутите как-нибудь!
Да как я пошучу?! Ну чего вдруг я пошучу?!».
«Ты идешь с женой гулять в парк, на тебя все оборачиваются и показывают пальцами, как на слона в зоопарке. В новые места я стараюсь уже не ездить, особенно общедоступные.
Однажды сидели в ресторане на Арбате. Какие-то идиоты с соседнего стола прислали рюмку водки. Неприятно и, в принципе, даже оскорбительно. Тем более, что это не бутылка дорогого коньяка. Просто чувствуешь, как какие-то жлобы похлопывают по плечу».

Муки творчества.

Новоженов: «У нас с Кларой Новиковой есть своя история автора и актрисы. У других авторов – другие актрисы. У Чехова, например, – Книппер. А у меня Клара.
В первой половине восьмидесятых кто-то писал для Хазанова, уже суперраскрученного. Ну а мне Клара досталась. И я стал мужественно писать для женщины. И я являюсь автором ее первого и последнего спектакля «Соло для кровати со скрипом.
Клара появлялась, подвешенная на парашютных ремнях и исполняла прелопаченную песню о Буревестнике. Это был какой-то поток сознания, переходящий в женские медитации.
Но спектакль продержался год, хотя Кларе было трудно его играть из-за своих гастролей и халтур. Это вечное разрывание между необходимостью заработать денег и сделать что-то для себя. Потом уже, когда я забросил эстраду, она еще некоторое время просила что-то написать. Но как-то все отмерло».
«Жванецкий – это другое, его читать вообще нельзя. Это все равно, что читать пьесы, которые сами по себе – технологический материал для постановки. Читаешь «Три сестры» и думаешь: какая глупость».

Танич: «Лежу, читаю Радзинского, потом Пелевина, по два раза каждый абзац – не врубаюсь. Хоть пацаны оба достойные, насмешливые, яркие, среди всеобщей серости».

О себе любимом.

Танич: «Я – Челкаш, я – Жак Кусто, я – солдат Иван Чонкин, я – Венечка Ерофеев!».
«Толстяк, в котором лишних килограммов 15-20 веса, прибрюшистый, вдобавок модник, но всегда плохо оде: во-первых, уже сказано почему – толстоват, а во вторых – есть проблемы и со вкусом… Недостаточно образован, но защищен скорострельностью мысли, бывает, что находчивость заменяет мне знание предмета. Схожу за умника».
«И хотя человек я добрый, но денег не раздаю, никого не облагодетельствовал, редко кому помог, с кулаками ни на чью защиту не бросаюсь, последнего не прокутил. Теперь какие уж у меня кулаки, но и когда сильным был, тоже всегда бывал себе на уме. Недостаток? Конечно. Каюсь? Да нет…
Еще живет во мне не то чтобы завистник на чужое, я даже могу себе позволить порадоваться чужим успехам в творчестве и не воспринимаю чью-то удачу как свою неудачу. Но вот с восхищением и радостью трижды прочитав первую книгу Володи Войновича про солдата Чонкина (ни одну другую книгу не перечитывал дважды), остался равнодушным к последующим произведениям своего товарища».

Новоженов: «Сказать, что дурак – заподозрят, кокетничаю. Сказать, умный – подумают, много о себе воображаю».
«Я не занимаюсь обличением и никогда этим не занимался, в лучшем случае (или худшем) – констатировал какие-то факты без их оценки.
Можно сколько угодно судачить о генерале Коржакове, Иосифе Кобзоне или покойном Владе Листьеве. Но чтобы бросить в кого-то камень, раздавать направо и налево: «вор!», «негодяй!», «мерзавец!», нужно самому быть святым, прежде всего, а я себя таковым не ощущаю. И понимаю, что и те, кого сделали святыми, и те, кого бесами, все на самом деле обычные люди, которых можно найти равное количество и хорошего и дурного».

О женщинах.

Новоженов: «Молоденькие девицы говорят о сексе, подруги говорят о сексе, во всех книгах о сексе, что же это такое?! Потрясающие и жуткие ожидания этого секса. И вот они испытывают сами это в первый раз.
Разочарование. Боль, кровь, грязь, какое-то чужое дыхание. Но процесс духовного пробуждения личности еще более сложный, нежели просыпание женщины».

Танич: «Да были. Много? Не Пушкин, не считал, думаю, что не очень… А следующей женщины не будет, не то перебор, а я этого не люблю. Мне хватит, остальное – берите себе»!

JEWISH MAGAZINE
http://jewishmagazine.by.ru/

::: назад :::