::: назад :::

В ЕСЕНИНСКИХ ТРАДИЦИЯХ

"Хорошо бы выпустить книжечку песен группы "Лесоповал", - мечтает поэт Михаил Танич

Михаил Исаевич Танич родился в 1923 г. в г.Таганроге. Учился в Ростовском инженерно-строительном институте на архитектурном факультете, откуда был взят под стражу и провел 6 лет в лагерях НКВД. Автор около полутора десятка поэтических книг и авторских сборников песен. Автор идеи и реализации проекта "Лесоповал".

- Скажу вам сразу: мне очень нравится группа "Лесоповал". И, как оказалось, я не одинок. Ваши песни нравятся депутату Коржакову, Олегу Сосковцу, а с другой стороны, в отделе культуры "Независимой" я не единственный поклонник группы. Но видимо, слышим мы все-таки не одно и то же. О чем же песни?

- Это - новеллы о лагере, о воле-неволе тех лет, которые мне были знакомы в лагере. Это как бы такая стилизация лагерной песни. Поначалу я не знал, что получится большой проект. Но, видимо, сам, как автор, немножко увлекся какой-то романтикой. Были песни о воровском законе, о карманниках. Потом я понял, что вовсе нет у меня такой задачи - романтизировать этот мир. А хочется сказать, что люди не делятся на чистых и нечистых, что четкой границы нет. О том говорят и процессы вчерашних министров, генералов высшего ранга, которых скоро обзовут уже вслух обыкновенными жуликами. Там те же люди, оказавшиеся волею судьбы несчастной своей в лагере, из которого, в принципе, выбраться очень тяжело. Мальчишке, вставшему на этот путь в 12-14 лет по мелкому какому-то правонарушению, - хулиганство ли это, мелкая ли кража в ларьке, - выбраться оттуда трудно. У нас есть частушки лесоповальские, одна из них такая:

Как от воли до неволи
И всего-то полшага,
И обратно полшага.
А не выйдешь ни фига.

Это, так сказать, одна из мыслей, думаю, что философских без всяких кавычек. Я думаю, что все песни "Лесоповала" немножко философские. В песне "Год за два" сказано, например:

И вы не завидуйте, эй, что легкую ношу ношу,
На совести черной моей я как на распятьи вишу.
Как стеклышко прозрачный, господа,
В меня бросайте - вот вам камень, и айда.

Вот эта мысль есть во всех песнях.

Я готовился к встрече с вами и кое-что тут для себя написал. Истины, так сказать, о "Лесоповале". Это - народная тема, если учесть, что больше половины народонаселения так или иначе соприкасалась с криминалом. Это сидевшие люди, которых тьмы и тьмы, это сажавшие люди, это охранявшие люди, это стучавшие люди, а также их родственники, - миллионы людей. Тема, стало быть, для России больная. Всегда. И не зря эта русская пословица "От сумы и от тюрьмы не отказывайся". Но "не зря" здесь слабовато... Может, есть что-то в других языках похожее, мне неизвестно это, но в русском это абсолютно. Так что, первое, это народно, потому что тема эта для России больная, до сих пор больная, а сейчас еще больнее. Многие думают, что я пишу о сегодняшнем криминале, - о сегодняшнем криминале никогда я не взялся бы писать. Про тех, кого называют "отморозками", убивающих кого угодно и друг друга, в том числе. Это не тема "Лесоповала". Второе: это - интересно и любопытно по материалу, а для искусства очень важно, чтобы было интересно. Ведь миллионы песен, которые идут по телевидению, так называемая попса, неинтересны совершенно. Как правило, все это пустое, в этом нет содержания, это порода, а не уголь, если по-шахтерски говорить. Есть крупицы какого-то дарования у некоторых, но я даже не хочу о них говорить, поскольку это тонет в море сегодняшнем, в этом половодье, которое несет щепки, как всякое половодье. Правда, половодье признак весны, я согласен. Пусть будет весна, а не заморозки, которые были при старом режиме и при начальнике радио и телевидения Лапине, который утверждал каждый текст песен. Да-да, он подписывал тексты песен, начальник, министр радио, чуть ли не секретарь ЦК партии, - без этого не проходили тексты в эфир. Для людей, которые там были - сидели или, как Довлатов, охраняли заключенных, это еще и узнаваемо. Герой моих песен - бывший уголовник-малолетка, мелкий воришка. Никто прежде не разрабатывал этой темы так подробно. И я не собирался, просто так получилось, песня за песней, песня за песней. Я начал исследовать этот характер, на основе меня и написанный, и естественно начал в нем находить много хорошего, как в человеке, потому что я не пытался исследовать воровскую душу, - я пытался исследовать душу человеческую, найти в нем не воровское, а человеческое.

Для кого-то это экзотика, как рассказы о Бене Крике у Бабеля. Там даже есть какая-то романтика, эти налетчики романтизированы. У меня романтики нет, у меня они все несчастливые. Хотя и с юмором. И герой мой с юмором, добрый, не способный ни никакие убийства, предательства и так далее. Он просто воришка, бывший вдобавок. Несколько раз у меня он уходит из блатных, уходит в обычные люди и говорит: "Да лучше я под краном постою, чем бегать по карманам на вокзале." Теперешняя его биография мне неизвестна, я о ней не пишу. Но, очевидно, где-то работает, уже, наверное, немолодой человек, я не прописываю его биографию... Первое появление "Лесоповала" было в концертном зале "Россия", с роскошными декорациями Бориса Краснова.

- Это все было еще при cоветской власти?

- Это было в 92-м или в 93-м году. Сцена была как бы поделена на жизнь на воле и жизнь в тюрьме. Висели бревна, они поднимались, и там, за ними шла другая жизнь, выступали какие-то модели, артисты балета, цирка, а "Лесоповал" пел про черную жизнь в зоне. А спектакль назывался "Воля, надежда, любовь". Тогда у нас было всего два альбома, примерно 25-30 песен, но мы решили, что это может быть интересно. И действительно продавались миллионы кассет, ворованных, неворованных, компактдисков, во всем мире с этим начали ездить в автомобилях, и до сих пор ездят с "Лесоповалом" в автомобиле. И сегодняшние бандиты, которые уже совершенно другой облик имеют, любят наши песни, как любит наши песни милиция, и прокуроры. Это феномен "Лесоповала", когда любят те и эти, но мы ни с теми, ни с этими всерьез не связываемся, стараемся быть экстерриториальными. "Лесоповал" ведь не призван бороться с преступностью. Но мы ее вовсе не славим, среди представителей этого мира я не видел счастливых людей, ни в лагере, ни на воле. Они все - несчастные люди. Так что это как бы моя поэтическая амнистия этому миру.

- Вам, наверное, приходилось слышать упреки в том, что вы романтизируете воровскую жизнь?

- Есть у нас, конечно, так называемая воровская романтика. Найти можно. Но тысячу раз я пытаюсь ее снять. Но если бы вы спросили: "Существует ли такая романтика в жизни, не в песнях?", я ответил бы: да, для большей части мальчишек такая воровская романтика, конечно, существует. Что это значит? Одни мальчишки сидят в библиотеках, ходят на конкурсы по математике, по химии, на викторины, на всякие олимпиады, другой бегает по стадионам, стоит в подворотнях, играет в какие-то картишки и т.д., и т.д. Те, которым идти в армию в 18 лет, проводят это время до армии кое-как и, конечно, у них существует такая романтика подвига, какого-то риска, мальчишеского приложения сил. Но я ни в коем случае не романтизирую преступный мир. В добавок, это не о сегодняшних, это о... Об этом "отмороженном" времени разве можно писать песни?..

- А чем вы сейчас занимаетесь?

- Делаем шестой альбом, который называется "Сто первый километр. Осталось три песни записать. И, очевидно, в ноябре он выйдет. Тема сто первого километра вам понятна. Это люди, которых высылали без права жить в Москве. Уже здесь меньше чисто воровских песен, а больше таких песен, которые не герой вор может спеть, а артисты "Лесповала". И у меня в задумке, если я буду жив еще, вот хотя бы, я хочу выпустить последний альбом седьмой. Это будут уже песни несколько другого плана, - чистая лирика. Хотя у нас и сейчас очень много лирики в "Лесоповале", много чисто лирических любовных песен, с такой вот, так сказать, лагерной или тюремной приправой. Много песен с юмором. Когда мы поем "Воруй Россия - всего не украдешь", мы, конечно, шутим, а не призываем воровать. Я думаю, что поэтому у "Лесоповала" много поклонников и сторонников... То, что Коржаков и Сосковец, так я думаю, что и Ельцин любит "Лесоповал". Коржаков возил кассеты с собой в машине, - а в чьей он машине ездил?.. Я не сомневаюсь, что Ельцин любит "Лесоповал", хотя, наверное, этому человеку это далеко, наверное, далеко, но ему все далеко, мне кажется, не только это.

- А как возникла сама идея такой группы с "лагерным уклоном"?

- Такой идеи не было. Обвинить меня в какой-то коммерции, что я решил на этом заработать, нельзя, потому что я никогда об этом не писал. Я покинул лагерь со смертью Сталина, в 53-м году. И только в 92-м году, через сорок лет написал первую такую песню. Когда я написал две-три песни, то понял, что может быть интересный цикл, скажем, из десяти песен. И написал десять таких песен. Представьте себе, они не имели успеха. Они не были хуже нынешних, но были написаны с другим композитором, который попытался сам это спеть. А мальчик, который вместе со мной написал потом уже другие десять песен и с которым я потом и придумал название "Лесоповал", еще не думая, что этот мальчик будет их петь, Сережа Картухов, оказался и очень хорошим исполнителем и быстро полюбился. Когда я показал его с тремя или пятью песнями по московскому каналу в первый раз, на следующий день было 20 или 30 звонков. Показ был плохой, он сидел с гитарой, он не попадал в фонограмму, он не знал, как это делается. Но это сразу понравилось. Понимаете, у меня же, слава Богу, миллион песен выходило и до этого и во время "Лесоповала"... Миллион песен, можете так и написать, потому что действительно огромное количество. Миллион алых роз - это ведь образ, так и у меня миллион песен, и очень много популярных, но я никогда не получал столько звонков. Один был звонок такой: "Я переводчица советской поэзии на английский язык, член СП. Я не люблю песен, - она сказала, - Высоцкого, Галича. Я этих песен не люблю, но что-то в Вашем мальчике мне очень понравилось. Вы сказали, где можно купить ваши пластинки..." И я понял, что это, действительно, интересно самым разным людям. Потому что, как вы понимаете, блатные мне не звонили. Название "Лесоповал", которое я придумал, оказалось емким. Хоть оно и как бы запудренное и иностранцы не понимают, что означает "лесоповал", "пилить лес, лесозаготовки", - такого слова, связанного с лагерем нет на других языках. То есть произошло все нечаянно. Сначала мы даже думали найти какого-то артиста. Я вообще в уме держал Приемыхова. И все написано на образ Приемыхова в фильме "Холодное лето 53-го". Хотел его попросить...

Последняя моя песня в этом цикле называется "Человек из тюрьмы". В связи с предполагаемой амнистией она может быть очень актуальна. Ее, конечно, хорошо было бы быстро снять на телевидении: "Человек из тюрьмы, мы его угадали, вот он пьет кофеек на Казанском вокзале. И видать по всему, его что-то тревожит, он еще и ходить без конвоя не может. Это, может быть, вы, это, может быть, мы. Начинает с нуля человек из тюрьмы. Человек из тюрьмы никого не морочит, ни на что не рискнет, он обратно не хочет. Будь здоров, корешок, это мы развязали. А он пьет кофеек на Казанском вокзале." Опять мы сказали по-доброму об этом человеке вышедшем, отбывшем срок, не касаясь причин его срока и т.д. Мы так глубоко не копаем. Тему преступления и наказания мы не поднимаем. Она уже, так сказать, отработана Достоевским и другими.

- Когда в таком случае появилась идея театрализации, вот этой хореографической группы? У нас ведь много говорят о театре песни, например, Пугачевой. Но это все равно солист, вокруг которого две-три танцовщицы поднимают ноги. А у вас каждая песня превращается в маленький спектакль.

- Да, это можно назвать спектаклем. Я его называю или "роман в песнях" или "спектакль в песнях". У меня, наверное, какие-то есть способности режиссерские, потому что то, что уже сделано, сделано мной. Но я хочу настоящего профессионала пригласить, который бы сделал из этого материала гораздо лучше. В каждой песне надо найти спектакль, с разными героями, с разными, может быть, костюмами, с реквизитом. Нет денег. Пока все держится на моих слабых и маленьких режиссерских возможностях. Но я думаю, что если "Лесоповал" просуществует еще год или два, мы поставим программу. Я собираюсь написать кроме этого шестого альбома еще один, еще 10 или 12 песен с общим названием "Был пацан".

Когда был Сережа, пел он один и спектакль наш выглядел бледнее, хотя эти два танцора вокруг него и прыгали. Но когда три года назад Сережа умер и полгода мы не работали, думали, что все закончилось, не хотели все снова делать - я решил, что Сережу мне не заменить кем-то одним. Вот тогда я начал искать ребят, которые бы выглядели так, чтобы можно было поверить в то, что они говорят... Они все похожи на уголовников. Вы заметили?

- Конечно.

- Непохож один я, который там был. Они никто там не были, - только похожи. И мне им приходится объяснять, поскольку я их употребляю, какие-то слова из воровского языка, фени, сленга. Они не знают даже таких простых слов как "самохрана". У меня есть такая строчка: "Лютует ВОХР из самохрана" "ВОХР" они понимают, а "самоохран" они не понимают. Я им объясняю, что это охрана из заключенных-малосрочников, которым доверяют с оружием охранять таких же заключенных... Сейчас они уже вошли в роль.

- Нет ли у вас усталости от этого проекта?

- Есть определенная. Она не связана с творчеством, с концертами, с записями. Я легко это делаю, мне это интересно. Я стал как бы воспитателем, может быть, даже "папашкой" участникам группы. У них у всех проблемы личного свойства, которые мне приходится решать, как старшему в группе. Это отнимает у меня много времени и энергии. Я же поэт, член Союза писателей уже 30 лет, у меня много книжек поэтических, а тут я почти не пишу книг, они у меня как ушли с этим "Лесоповалом". Продолжаю писать песни другим, что для меня совершенно другая работа. Хотя я пишу песни как стихи. Это всегда стихи, никогда не тексты.

- В чем, по-вашему, различие?

- Песенный текст должен быть поэзией. Но он, к сожалению, далеко не всегда поэзия, чаще всего это текст, даже текстяра, то есть возможность прозвучать для музыки, которой полно, - моря музыки разлиты кругом. Но эта музыка должна заговорить, как у Маяковского, - "улица корчится безъязыкая, ей нечем кричать и разговаривать". Так вот и этой музыке нечем разговаривать. Поэтому неумелые авторы начинают что-то писать, им кажется, что это стихи. А некоторые действительно угадывают что-то такое близкое к песне. Ведь не сказать же, что все люди бездарные. В поэтических книжках не найдешь песни в готовом виде, мысль какую-то можно найти, можно потом с поэтом поработать и сделать песню.

Песенный текст отличается от стихотворения тем, что он, во-первых, должен быть простым. Он должен выстрелить сразу, как прямой выстрел, не по такой траектории и не по такой тем более, а - прямо. В песне должно быть сразу все понятно, поскольку ее нельзя перечитать, как стихотворение Пастернака. Поэтому надо уметь так просто излагать мысли, как "узелок завяжется, узелок развяжется, а любовь она и есть только то, что кажется". Почему так быстро доходит частушка? Потому, что она проста. Мне такое стихописание доступно, другим недоступно - в силу их другого дарования. Бродский - великолепный поэт, но это литературные стихи, литература. Песне не подобраться к стихам Бродского, как ему не подобраться к песне. Я очень уважаю его творчество, но это другое. В то же время есть поэты, которые не писали стихов, такие как Шаферан, Дербенев, ушедшие недавно, но они замечательные писали песни. Это тема для диссертаций. Ведь есть песенная поэзия, мои стихи - это песенная поэзия, песни Высоцкого - песенная поэзия. Я не хочу называть фамилии, но это очень известные песенники, которые к поэзии отношения не имеют, они умеют писать песни.

- Случалось ли, чтобы кто-то из тех, с кем вы сидели в лагере, откликнулись на песни "Лесоповала"?

- Откликаются другие, посторонние, а те, кто со мной сидел почему-то нет. Хотя я тыщу раз бывал в телевизоре. Может быть, я не похож на того мальчика Мишу, который с ними сидел... Хотя живы еще, по-моему, оба мои подельца, один - в Америке, другой - в донской станице Багаевской. Нас посадили троих. Эти мне пишут. Оба, правда, в уже в очень плохом состоянии. Одного, наверное, нет даже уже, давно не пишет. А один не писал полтора года, да вдруг позвонил, - уже писать не может, парализован, по телефону звонил. Но лагерь это огромная, так сказать, подразделение. Есть такой Лев Разгон писатель, и был такой Камил Икрамов, детский писатель, - они сидели в одном лагере со мной, не в лагпункте. Лагпункт - это тысяча, полторы тысячи человек. Десятки лагерных пунктов составляют лесоповальный лагерь. В УссольЛаге, где мы сидели, они располагались близко, на расстоянии 25-30 километров друг от друга, в тайге.

- В ваших песнях очень чувствуется сентиментальная нота. Сентиментальность, по-вашему, вообще присуща уголовной песне или блатной песне, или песне лагерной, или же это еще связано с тем, что для вас это еще и воспоминание о детстве, в связи с чем и лирическим героем песен стал молодой воришка?

- И так, и так. Мне свойственна сентиментальность, мне свойственна самоирония, это моя интонация в поэзии, к которой я имею, в общем-то, главное отношение. Самоирония, улыбка, сентиментальность, романтика они свойственны моему характеру. Но песни преступного мира, на которых я учился, в меня вошли в лагере. Есть замечательные образцы народного творчества. Не написать так: "Перебиты, поломаны крылья". Или песня "Будь проклята ты, Колыма", сочиненная кем-то из поэтов-профессионалов, но это высокий класс стилизации. Эти песни полны сентиментальности, свойственной уголовному миру. Они все сентиментальны вот эти, как бы, жестокие преступники, у них у всех в пальто или в клифте, - "клифт" это пиджак по-блатному, - зашита марочка, - "марочка" это по-ихнему носовой платок, - на которой записаны молитвы. Поскольку сами люди, о которых я пишу, люди того лагеря, который я знаю, были малограмотные, им кто-то писал эти молитвы, потом другие переписывали. Носовой платок был полностью исписан обращениями к Богу. И это у них было зашито, они в это верили. Вот вам их сентиментальность, не моя. Так что тут моя сентиментальность помножена на сентиментальность героев, о которых я пишу и знаю которых. У меня была политическая статья, с которой в политический лагерь не отправляли. И я сидел шесть лет с уголовниками. Понимаете? Первые годы, когда я сидел, политические сидели вместе с нами, года до 50-го, до 51-го, может быть, когда взяли и все статьи политические, кроме статьи 58.10, одного пункта, отъехали. А у нас сначала было 58.10 и 11. По счастливому стечению обстоятельств, эти двое, один из которых живет в Америке, а другой в Ростовской области, ненавидели друг друга. Мы никогда не были втроем, так получилось, что я дружил с ними обоими, но врозь. Мы не знали, что тут есть какая-то тонкость, но перед так называемым судом у нас сняли 58.11. Мы даже не обрадовались по этому поводу, ведь мы ничего не знали, что стоит 58.10 , что такое 11. А 58.10 в 51-ом году не изолировали от обычных уголовников. Нужны такие люди были в лагере, какие-то должности им доверяли, - бухгалтера, экспедитора, пропуска давали малосрочным. Хотя по ней давали 10 лет, 8 и 10. У нас было 6, - это редкость. Ну, у нас абсолютно никакого дела не было. Ну, не за что было нам давать. Но поскольку я был сын репрессированных, следователь мне сказал: "Яблочко от яблони недалеко падает. Готовься отсидеть лет 6-8...". Причем обвинитель попросил по 5, а суд все-таки подстраховался и дал всем по 6. Ну, вот эта улыбка теперешняя, она очень дорого стоила. Скоро выйдет песня "Сто первый километр", там высказаны все мои чувства поводу жизни реабилитированного: "А вышел я со справочкой, такой продолговатой, - она действительно была продолговатая, - без даже фотографии, без никаких следов, - А вроде, как остался я навечно виноватый, и 39 для меня закрыто городов". Это называлось "минус 39", паспортная статья, по которой нельзя было проживать в 39, конкретно названных городах. "А до ларька - пожалуйста, а дальше нам не светит. Так жили мы, залеточки, а, может быть, и вы, на этом, приблизительно, 101-ом километре от Ленина и Сталина, и матушки-Москвы".

Моя жена, сама искушенная в этом деле, сама поэт, говорит, что я напрасно так отношусь, не то что высокомерно, а неуважительно к этой части своего творчества. Она говорит, что лучшие песни "Лесоповала" будут жить очень долго, меня переживут. Может быть.

- Но я думаю, что вам это не только жена говорит.

- Нет, вот это только жена говорит. Потому что другие думают, что я жизнь положил на "Лесоповал", - нет, я с удовольствием сижу здесь и с Долиной, и с Апиной, и с Успенской за этим столом - и без "Лесоповала". Но, вот, жена говорит, что "Лесоповал" это серьезно, что это надолго. Может быть, так. Я, наверное, все-таки издам эти песни книжечкой. Правда? Нужно сделать. Напишу еще один альбом, седьмой. И тогда выберу 70-75 и напечатаю книжечку такую, "Песни "Лесоповала". Это было бы хорошо.

- Чем вы объясняете, что эта группа, она все-таки, как бы, почти подпольно существует? Она не так хорошо известна, как, скажем Алена Апина.

- Это связано с моим характером. И они страдают от этого. Если бы я был как Резник, толкался локтями... Ну, вот посмотрите, у меня, написавшего больше всех, а, может быть, всех вместе, популярных песен, нет никаких премий, меня никто не замечал, сейчас вдруг начали подряд брать интервью. А раньше никто не замечал, хотя я был автором этих же самых песен. Я человек сторонний, никуда не лезу. Видимо, это связано с моей биографией. Понимаете, когда человека поломали вот так с юных лет, то он уже не хочет прикасаться, особенно к советской действительности. Ну, кто посылает людям представления на звания "Народный артист", например, или на орден? Кстати, Ельцин ничего умнее не выдумал, как дать Лихачеву орден третьей степени. Ну, подумайте, какое оскорбление! Ну, кому же тогда второй!? Кому же тогда первой!? Если Лихачеву - третьей. Потому, что это делает-то не Ельцин, делают чиновники все, к которым я не имею никакого отношения. Вот, одну артистку пригласили милиционеры в концерт этот свой милицейский. Я их привел, познакомил и сказал: "Вот, тебя приглашают в этот концерт". А она сразу:" Пусть дают мне бумагу, чтоб ее ГАИ не останавливал. Мне такую бумагу стыдно иметь, хотя я бы мог попросить, я когда-то им написал плакаты очень хорошие: "Водитель! Высшая классность - не скорость, а безопасность", например. Но я никогда не потребую себе ничего. Также и для "Лесоповала". И мы как бы не существуем. Сами по себе. Собрались семь человек, позвонят, мы едем выступать, вот и все. У нас немного концертов, но мы живем, не хуже других, зарабатываем на хлеб вполне хорошо. Был бы у них другой человек-руководитель, они бы существовали бы гораздо более безбедно. Это связано еще и с тематикой, с инерцией косого взгляда в органах массовой информации, я имею в виду телевидение. Там сидят те же самые редакторы, которые сидели при Лапине. На всякий случай они это не хотят. Боятся, что мы пропагандируем бандитов и уголовников. А мы не пропагандируем, мы на этом экзотическом материале создали программу о жизни, о воле-неволе. Я всегда хотел быть в стороне от советской власти, от партии, и сохранил свою независимость для "Независимой газеты".

- И последний вопрос. Говорят, что в уголовной среде и, вообще, на зонах в лагерях, тюрьмах очень любят Есенина, что это самый любимый поэт. Для вас это имеет значение как один из ориентиров, который хотя бы боковым зрением вы имеете в виду и держите?

- Может быть, но только неосознанно. Дело в том, что это действительно так. Есенин ведь поэт простой, простого стихосложения и точного. Почему почти все стихи Есенина положены на музыку? Когда я говорю, что нельзя взять книжку, выбрать стихи ну, например, у Володи Соколова, у Панченко, взять стихи и написать песню нельзя. Мне говорят: а Есенин? И я развожу руками. Есенин изначально песенно писал, он ближе всего к народному стихосложению, понятному большинству людей. Потом Есенин такой тревожный поэт, тревожной судьбы, он был не в ладах с советской действительностью, этим он тоже близок уголовному миру. "Исповедь хулигана" вы знаете? Там сказано: "Плюйся, ветер, охапками листьев, Я такой же как ты хулиган..." Он все время на грани фола жил. Но главное, что его творчество народно. Самый высший образец народного творчества это - частушка. Можно цитировать Есенина и это будут частушки. Я очень близок к нему в этом смысле. Вы видите перед собой человека, который мог бы написать тысячи частушек, народных, мне не составляет это труда. И вы не узнаете, что это не народ, а я. У нас "лесоповальские" частушки есть, ну, просто я могу вам их назвать. К примеру:

Сижу в зоне в затишке,
Ловлю вошей на лобке.
Развелось их, супостатов,
Как народных депутатов.

Так же мог и народ сочинить, без меня. Правда? Или:

Мимо сада-палисада
Мы с напарником прошли.
Только травушка примята,
Где стояли "Жигули".

И в песне своей я, наверное, опираюсь бессознательно на такое простое стихосложение частушки. Есенин по стихосложению так же прост, как народная частушка, поэтому имеет успех у народа. А лагерь - это народ. В лагере, о котором я пишу, не сидели преступники. Лагерь - это тысяча человек. Это я вам говорю, как молодому человеку, не знающему этого. Четыре-пять человек - "воры в законе. Они не работают, играют в карты. Остальные, сидящие по воровской статье, что-то украли, обыкновенные, рядовые заключенные. Таких еще наберется сто, и будет сто пять человек, воров, а девятьсот пятьдесят человек или там тысяча человек будет случайных людей. Опоздали на работу, служили при немцах на Западной Украине, случайно растратили казенные деньги, что-то кому-то сказали не то... Но это все не воровской элемент, понимаете... Я не знаю теперешнего лагеря, наверное, там большинство сидит за уголовные преступления. Но мой лагерь состоял из случайных людей.

Григорий Заславский

::: назад :::